August 5th, 2008

Дача 08. Поле


И вот навозным жуком он тащил на себе дачный быт, раздраженно ворочаясь между гниющими полами, необходимостью нового парника, стрижкой крапивы, сбором неожиданного урожая вишни. И снова текла кровля, засорялся водопровод, заполнялось отхожее место и электричество тухло. А вокруг роились родственники, и каждый чего-то ждал, требовал и каждый чего-то говорил. И это было не слишком тяжело, но обременительно и как-то нечестно. Но он тащил этот свой родной, им самим слепленный шар, потому что знал, что это никто не сделает и что у него самого не так много времени. И только раздраженно отплевывался, скандалил с матерью и шипел на ребенка.

Но иногда внезапно выключал свой электролобзик, бросал в сторону молоток. Хватал маленького сына на плечи и тяжелыми мужицкими шагами убегал за ворота. Косолапил мимо соседских дачек, где проживали свои отпуска и выходные подобные ему насекомые. Перепрыгивал через глинистые траншеи недавно зарытых труб и провожаемый слюнявым воем дюжины ненавистных цепных шавок внезапно оказывался на воле. Простор каждый раз воспринимался ударом в грудь. Огромное, до горизонта, поле уходило вниз к реке, а затем снова взмывало к облакам. Местами размеченное под постройку очередных каменных, пеноблоковых, керамзитовых и садйинговых уродств, поле словно жило напоследок. Наизнос. Оно шумело, стрекотало, шуршало и шептало – и в каждом звуке – прощалось. Так слышалось ему.
Но постепенно, чем дальше они оставляли человеческие постройки, тем спокойнее начинал шуметь в орешнике ветер и разговорчивее становились мелкие пичуги. Отступало. Солнце плавно опускалось в перины вечерних сливочных облаков, за спиной намечался вечер. Сын бегал вокруг болтливым щенком, иногда замирал над мелкой лужицей или громадной ромашкой. А он разгибал спину, поднимал голову и расслаблялся. Вынимал из спины стальной стержень. Обмякал. Словно пришел на свидание к своей родной, средней полосе. Любимейшей и красивейшей. Скромной и обаятельной.
Вокруг не цвело лилий и роз, не росли пальмы и кипарисы. Не летали колибри и не ползали жуки скарабеи. Очарование этого поля было в общем тоне, в пестроте граней. В переливах травяных стеблей и в особом влажном, напоенном солнце растении. Полевые цветы, многие из которых он помнил с детства, пусть и не были сами по себе изысканными и диковинными, но как часть мозаики поражали цветом и формой. Вот тут, вдоль дороги семенят шарики нежномалинового клевера. Тут веснушками рассыпались желтые цветы куриной слепоты. Там мазнули голубыми васильками. И вдруг целая пропасть этих самых ромашек – словно суетливый зверь бежит по полю. А затем темно-зеленое царство репейников. Насупились, выпустили жала. И сразу за ними приземистая мать-мачеха с особым, нежным отливом. А за пригорком стоят терракотовые войска зверобоя – младший состав, еще полный желтых, оранжевых, облепиховых оттенков и старики – выжженные почти до марганцовки. А там опять зароились ромашки, лопухи и какие-то маленькие мягкие шарики, похожие на выводок ежей.
Потом сын начинал требовать внимания и они бегали по полю, сшибая колоски дикого овса, крутились до тошноты и падали в колючую пахнущую траву. И там лежали, с удивлением смотря на небо, в котором этим летом разыгрывались особые, грандиозные баталии то ли водной, то ли воздушной армады. А вокруг шумело, шептало и стрекотало русское поле – родное с детства.

Возвращались в сумерках, к бабушкиным блинам, чаю с пряниками и детской передаче. И глядя потом в спящий затылок сына он думал – что чувствует ребенок после свидания с природой? И если чувствует, то в какие ячейки памяти складываются эти эмоции? Там где важно или там где пустяки? И дадут ли они в дальнейшем хоть что-то маленькой, все впитывающей душе?