February 3rd, 2008

Свидание с Ахматовой (быль)

Почему-то захотелось вам рассказать об одном из давнишних сеансов чревовещания. Ну или как-то по-другому зовется, когда берется фарфоровое блюдце, делается поле с буквами и цифрами, участники кладут руки на блюдце и вызывают какого-нибудь мертвеца, чтобы тот отвечал на (обычно крайне тупые) вопросы почтенной публики. Да не суть.
Думаю, что никто из нашей тогдашней компании не был мистиком – просто это было одним из доступных удовольствий в конце прошлого века (хе-хе, как звучит), наравне с играми в ассоциации или групповым сексом (про секс шучу). Я бы не сказал, что мой опыт «потустороннего» был крайне успешным, хотя, на удивление, тарелка периодически двигалась, духи говорили вполне отчетливо и были приветливы. Дух Высоцкого матерился, дух Раневской рассуждал о каких-то ценах, а дух Башлачева предрекал Ревякину большое будущее. Впрочем, нередки были и «пустые» сеансы, когда приведения клали на нас с прибором.

Тот вечер случился примерно 12-13 лет назад и был он не слишком веселым. Один из нас, восемнадцатилетний Сенька Г. вроде как начал собираться в Израиль на ПМЖ. Тут ему светили 2 года в сапогах, работы не было, да и другие причинны наличествовали. Мы грустили, потому что, не смотря на разницу в возрасте, Семен был всем дорог.
Кроме него были мы с женой (нынешней эмигранткой), вроде бы девушка Баранова и впервые на подобном «сеансе» присутствовал мой корешок Старков. Надо сказать, что Старков был противником подобных развлечений, считая это все совершенной чушью – он сидел, посмеивался и издевался – парню было явно неуютно.
И как нарочно, духи молчали. Один, другой, третий – молчок. И уже почти разуверившись в диалоге с потусторонним, кто-то из нас предложил вызвать дух Ахаматовой. Сказано – сделано. И чуть мы только произнесли замогильным голосом ее имя, блюдце дернулось и стало быстро шарить по столу, показывая случайные буквы и цифры – мы еле успевали прижимать пальцы к фарфору. Потом Анна Андреевна внезапно одумалась и стала отвечать пай-девочкой, немножко раздумывая над каждым вопрсом. Как у доски.
Я не помню, чего мы там поначалу спрашивали – вроде она что-то ответила по-украински, потом сказала, что самое важное в жизни – «боль» (хотя потом спорили, что слово было «воля»), и вот потом стало интереснее. Я не помню точно, но вроде как тот самый Сенька спросил, стоит ли ему уезжать в Израиль. Блюдце задергалось, но не ответило. Через какое-то время оно «призналось», что не может отвечать, потому что за столом сидит «лишний». Старков, который был уверен, что кто-то из нас прикалывается, дергая блюдце, ядовито сказал – «Ну поняяятно, кто лишний» имея в виду себя. Но на удивление тарелка написала имя моей жены. На вопрос почему – блюдце отстучало категорически «грехи». Жена возмущенно удалилась из кухни. Потом отпала девица Баранова и остались трое – Я, Сенька и притихший Старков. Блюдце долго молчало, а потом еле-еле ползя, подолгу останавливаясь у каждой буквы, написало – «Сенчик, парень дорогой…» и запнулось. И через какое-то время нам тоже было велено убраться, поскольку Анна Андреевна хочет поговорить с Сеней без свидетелей. Это было мощно, я вам скажу.
Взволнованные и пристыженные мы толпились около кухонной двери, где при свете оплывающей свечи сидел потный красный Сенька, полчаса держа пальцы на блюдце. Без всякого толку. То ли один человек просто не способен двигать блюдце, то ли Анна Андреевна не решилась к разговору с глазу на глаз. В общем, ничего не случилось.

Через полгода Сеня уехал в Израиль, где и живет все это время, женился, работает, воспитывает двух детишек. Иногда звонит. Последний раз я видел его лет пять назад – взрослого и серьезного мужчину с позициями и взглядами. Да и у остальных участников того забавного диалога с духом Ахматовой (а скорее всего с собственной фантазией) как-то сложились жизни и судьбы, хорошо ли, плохо ли – кто разберет. Только почему-то с тех самых пор духи с нами разговаривать отказываются. Да и мы уже давно не предлагаем им себя в качестве слушателей. Перегорело.

Но если честно, я иногда чувствую за спиной нечто, чего не объяснить и не осмыслить. Какое-то беспокойство. Какое-то «неодиночество». И в такие моменты я опять вспоминаю мальчика, который сидит один в моей темной кухне и ждет от куска фарфора каких-то откровений. И не дожидается.