December 2nd, 2004

о маленьких говорливых коробочках (типа, эссе)

Люди моего города сошли с ума. До сегодняшнего дня, люди моего города, жили скромно и убого. Ходили в свои бессмысленные КБ, курили свои жалкие LM, пили паленую водку и смотрели сериалы про бандитов. Я наблюдал в подземках их уютные спины и милые, слегка пожамканные рожицы и мне было грустно и тепло. Почему? Потому что люди моего города были тихими и безликими. Грустно было от их безликости и тепло от их присутствия. Тихого присутствия. Люди моего города ходили словно обутые в музейные тапочки,  о которых сейчас помню я один. Люди в теплых тихих тапочках шли по жизни, минуя меня своим уютным потоком, и завершали свой тихий путь в тихих постелях. А если их дома ждали громкие жены-новости-скандалы-страсти, то мне это было неведомо. Мне было как бы комфортно их молчание и безликость. Потому что я догадывался, что каждый из них несет во внутреннем кармашке свою судьбу, оберегая от лишних потрясений и от любопытных взглядов. Тихие судьбы тихих людей в музейных тапочках.

Кажется, меня не было в городе, когда в него прокралось безумие. Безумие было одето в дорогие ситцы, пластмассовые бижутерии и искусственные кожи. Безумие было нахально и зло, как изобретатель ножниц. Безумие пошлялось ночью, по гарунальрашидовски прячась в плащ, и подсматривало в окна. Взвесив факты, выбрав золотник, отбросив шелуху, просеяв, обмыв и переведя в язык сухих чисел, безумие встретилось с нужными специалистами, заплатило необходимый куш и четверговым утром протрубило о начале новой эры-эры маленькой коробочки. С которой можно было бы поговорить с человеком в любой точке города, посредством набора заповедных циферок. Безумие ничего не придумало само. Такие коробочки (значительно большего размера и веса) стояли во всех квартирах моего города и толстые домохозяюшики в любой момент могли обменяться рецептом яблочного струделя или огуречной маски. А казалось бы, зачем этим жеманницам и сластолюбкам нужны эти коробочки на улицах и в магазинах? Это же отчасти постыдно и отчасти недешево? Но, видимо, Безумие знало больше чем я. Видать крепко держало оно в руках ниточки человеческого слабоумия и чистолюбия. И сначала тихонько, а потом с все более громким треском начали взрываться бешенные огурцы трепливого сумасшествия в головах моих тихих сограждан. Они почему-то решили, что имеют право обсуждать рецепты струделей в переполненных автобусах. Они почему-то стали себе позволять в любой момент рабочего дня вызванивать своих жен, свекровей и дядюшек. Они во весь голос стали обсуждать свои вонюченькие проблемки. Во весь голос болтали посреди большого и только вчера еще тихого города. Да просто сама новость, что все эти людишечки умеют разговаривать, повергла меня в полнейший шокус-негодованус! Люди моего города стали оживать и оживать препротивно. С подробностями. Они оказались болтучими, банальными, скучными трепочами и болтуленциями. Они теперь только и трезвонят друг другу. А когда не звонят, они вытаращив свои карамельные глазки, все равно пялятся в свои маленькие дурные коробочки. Или закачивают туда уродливо исполненные мелодии любимых уродливых исполнителей.

Люди моего города сошли с ума. Я иду сквозь их нудную трепотню, сквозь рычанье, блеянье и кудахтанье их коробочек, сквозь их дебильные игрушечки, те, что внутри этих коробочек, сквозь их разнокалиберный говорок, сквозь ненужную мне информацию и сквозь тонны рекламы товара Безумия, которое превратило тихих людей в орущее стадо гамадрилов. Зачем же так, Хозяин? Зачем же так?